Хаим Сутин

#Фабиани 2 источник FB

Модильяни. Эльмира с белым воротником.

Сутин. Женщина в зеленом.

-Хочешь, я покажу тебе большого чудака? – сказал мне однажды Кислинг. Имей ввиду, это громаднейший художник!

Он повел меня у Сутину на проспект Парк-Монсури.

Кислинг в то время уже имел какую-то котировку, но Сутин был совершенно неизвестен.
Я оказался в мастерской, которая меня поразила своим беспорядком и царящей в ней грязью. В ней царил очень странный, специфический запах, позже я узнал, что это запах минерального масла. Сутин страдал хронической болезнью – судорогами почек и кишечника. Я думаю, что хороший врач-психолог распознал бы симптомы глубокой тревоги, в которой жил Сутин, и вылечил бы его. Но в это время такие специалисты были очень немногочисленны, и все равно Сутин не смог бы оплатить их услуги. Поэтому он все время принимал это минеральное масло – единственное средство, которое ему помогало и было по карману.

Это был худой, черноволосый, сутулый малый. Он был уродлив, его уродство было выразительным и волнующим. Всегда плохо одетый, он ходил сгорбясь и втяную голову в плечи, как будто его раздавленный тяжестью рока. Казалось, он никому и ничему не доверял, везде видел врагов и уходил в себя, чтобы спастись от окружавшей его агрессивности. Изо всех художников, которых я знал, к нему определение «проклятый художник» подходило больше всех. Его друг Модильяни написал с него несколько портретов, которые хорошо показывают его характер.
/…/

В 1919 г. он познакомился с совершенно неизвестным художником итальянского происхождения, как и он, евреем, как и он, страстно любящим живопись – Амедео Модильяни. Они подружились, несмотря на то, что были полной противоположностью друг другу, сближали их алкоголь и искусство. Их дружба была как бы перекрестком двух одиночеств: царственный Модильяни – и затравленный Сутин…

Самой важной встречей для Сутина оказалась встреча с Зборовским, поэтом и маршаном, который влюбился в холсты Сутина и решил заняться им. Он выдавал ему 5 франков в день, он послал его работать на юг Франции- в Кань и в Сере.
Как и для Ван Гога, южный свет и цвет оказались для Сутина откровением. Он лихорадочно работал. Вернувшись в Париж в 1922 г., он привез с собой более ста новых работ.
К этому моменту Поль Гийом, молодой торговец живописью, познакомился с знаменитым доктором Барнсом, американским миллиардером. Ему удалось убедить его в таланте Сутина. А поскольку Барнс не любил мелочиться, то он сразу накупил работ Сутина на семьдесят тысяч франков! Так что когда Сутин пришел в магазин Зворовского, тот объявил ему, что его пансион увеличивается до 20 франков в день.
Сутин не поверил новостям: вс эта история с американским миллиардером, это было несерьезно… наверняка друзья решили его разыграть!

Но «Збо» поклялся ему, что все это правда:

- Кстати, Барнс хочет познакомиться с тобой, ты сам увидишь, что миллиардер самый настоящий.

Через некоторое время Сутина действительно вызвали к Барнсу. Он пришел туда помытый, причесанный и дрожащий. Это была встреча двух миров, и Сутин почувствовал с первого взгляда сильную антипатию к своему «благодетелю», что было вполне предсказуемо.
Деньги его опьянили. У него повилась машина с шофером, костюмы из английской ткани… К счастью, все это не мешало ему продолжать работать.
Он работал с бешенством.
Он уничтожал свои работы с неменьшим бешенством.

У него было трагическое свойство – он никогда не был доволен результатами свой работы. Зачастую он долго ходил вокруг своего холста, приглядывался к нему и вдруг он хватал его и швырял на помойку. Иногда, не довольствуясь этим, он разбивал подрамник… А затем «Збо» или я приходили и подбирали разорванный холст, мы отдавали его реставратору, который его дублировал и тонировал… В конце концов этот реставратор стал настоящим специалистом по Сутину. Я думаю, что не меньше восьмидесяти процентов известных на сей день холстов Сутина были им изуродованы, порваны, а потом отреставрированы. И если публика может восхищаться ими на выставках, так это исключительно благодаря маршанам, которые рылись на помойках.

Помню, однажды я пришел к нему в мастерскую. Я осмотрелся:
- А где большое дерево? ГДЕ БОЛЬШОЕ ДЕРЕВО?

Я говорил о картине, написанной им в Провансе, которую я очень любил. Дерево занимало центр картины, казалось, что оно целиком заполняет небольшую площадь, на которой оно находилось, это дерево было таким тяжелым, угрожающим…

Сутин посмотрел на меня, немного поколебался, а потом показал рукой куда-то в сторону: «Там».

Я посмотрел. Картина действительно была там.
В мусорном ящике.
Я забрал ее и отреставрировал, я даже заставил Сутина подписать ее, а это был настоящий подвиг, потому что он терпеть не мог подписывтаь свои холсты.

У Сутина была репутация нелюдима. Однако мы подружились. Что же нас сближало? По правде говоря, почти ничего: мы были очень разного происхождения, жили мы тоже очень по-рузному. Но нам нравилось общение друг с другом. Когда мне удавалось хорошо продать картину, приглашал его в ресторан. Он любил роскошь – не потому, что роскошь была ему нужна, а потому что ему нравилось смотреть на этот спектакль. Он любил вдруг оказаться в мире накрахмаленных скатертей, сверкающего хрусталя и серебра, он любовался уверенными жестами официантов…

Не надо думать, что я дружил со всеми художниками мира! Например, с Дюфи, Леже, Дюнуайе де Сегонзаком, отношения у меня всегда были натянутые. Но с Сутиным мы сразу нашли общий язык.

Я приходил к нему в мастерскую после обеда (нельзя было и думать о том, чтобы потревожить его утром, когда он работал), смотрел холсты, над которыми он работал, садился в уголок. Сутин часами с отсутствующим видом стоял перед мольбертом, о чем-то думал. Создавалось впечатление, что он вынашивает что-то, как будто прежде чем написать свою работу на холсте, он создавал ее внутри себя… И внезапно он начинал писать. Писал он очень быстро, без предварительных эскизов, без подмалевка. Потом, так же внезапно он отворачивался от холста, и мы болтали о том о сем. Иногда он опять впадал в свою прострацию, иногда начинал дремать… Это объяснялось, конечно, не ленью, а необходимостью временно уйти от тревоги, в которой он жил – как если бы он возвращался в утробу матери…

Он пускал в свою мастерскую далеко не всех, и даже Поль Гийом, великий Поль Гийом со своими аристкратическим видом и властными повадками, Гийом, которому Сутин был обязан своим успехом, не имел туда доступа. Иногда, приходя, я видел, что дверь заперта на замок, тогда я стучал определенным образом, и дверь открывалась…

Надо сказать, он практически не общался со своими коллегами, за исключением Кислинга. Он никогда не говорил о работах других художников, и мне так и не удалось узнать, что он о них думал. Он обожал Рембрандта и старых мастеров, но с недоверием относился к современным художникам. Мне кажется, он решил не интересоваться ими, чтобы не подорвать своего доверия к себе.

У него были твердо установленные взгляды на свое искусство.

-Талант, – говорил он мне – какое странное слово! Оно как сосуд, в который каждый кладет, что хочет. По мне талант – это индивидуальность. Если, увидев холст издалека, ты сразу можешь сказать: «Это Сезанн» или «Это Ренуар», стало быть, этот холст обладает индивидуальностью. Он не похож на другие. Вопрос, конечно, не в сюжете, а в стиле, только в стиле. Когда-нибудь я напишу бычью тушу, как Рембрандт, но я клнусь тебе, у нее не будет ничего общего с Рембрендтом!

И он написал свою бычью тушу, он даже написал целую серию. Он подвешивал тушги к потолку в мастерской и время от времени поливал их свежей кровью, чтобы оживить цвет. Соседи стали жаловаться на запах… вызвали полицию… эта история могла плохо кончиться.

Как вы видите, эстетическая позиция Сутина была довольно проста – как и у большинства других художников. Они не были «теоретиками искусства». Они просто искали способ разрешить свои личные проблемы в искусстве. Их главной целью было найти лучший способ выразить себя. С тех пор все изменилось…

В наши дни художники, похоже, одержимы желанием не найти себя, а установить свое место – свое место по отношению к какому-либо направлению или эстетической платформе. Они ищут себе хоть самое маленькое местечко в истории искусства, чтобы прокрасться в него, оттолкнув локтями других.
/…/

Когда их просят рассказать о своем искусстве, они пользуются сложными, малопонятными выражениями, но дают урок философии всему миру.

Модильяни. Жанна.

Модильяни. Девочка в голубом.

Модильяни. Жанна.

Сутин. Рыбы.

Сутин. Молодая женщина.

Сутин. Безумная

Добавить комментарий