Из дневников Константина Сомова (отрывки)

источник theartnewspaper.ru

Сомов К.А. Дневник. 1917–1923 / Вступ. статья, подгот. текста, коммент. П.С.Голубева. М.: Дмитрий Сечин, 2017. 925 с., ил.

Об искусстве и художниках

25 января 1918 года

Утром к 12-ти пошел в Академию художеств. В час — открытие нашей выставки (выставка объединения «Мир искусства». — Примеч. ред.), на которой я не участвую. Доминирует численностью Шухаев, очень скучный, сухой и ненужный. Кирпичные офицеры, карусель в деревне. Колоссальный холст — иллюстрация для «стильной» детской книги. Мертвый портрет его жены в стиле risorgimento (эпоха Возрождения. — Примеч. ред.). Шухаев — бледный тип Яковлева. Потом Григорьев, замечательно талантливый, но сволочной, глупый, дешевый порнограф. Кое-что мне понравилось, арлекин blanc et noir, flagellation (черно-белый, флагелляция (франц.). — Примеч. ред.), портрет в розовом платье, очень <талантливый ― зачеркнуто>. Петров-Водкин — все тот же скучный, тупой, претенциозный дурак. Все то же несносное сочетание неприятных чистых голубого, зеленого, красного и кирпичного тона. Добужинский — ужасный семейный портрет и незначительное остальное. Чехонин — хороший миниатюрный портрет старика. Я ушел от публики в час. Дома сначала не работал, болела голова. Потом раскрасил два оттиска для одного аукциона.

Вечером в театре на галерке. «Снегурочка» (опера Н.А.Римского-Корсакова. — Примеч. ред.). Скучал. Музыку ее не люблю: не вдохновляет, не сказочно, все сделано ― чистая, хорошая работа, и только.

7 марта 1918 года

Рисовал Диму и решил сегодня кончить, было 20 сеансов. Мне не нравится ― некрасиво, сухо, зализано, но всем нравится из-за сходства. Кончил с чувством, что я бессилен сделать так, как я понимаю: Dumonstier, Lagneau, Holbein (ишь, куда гнет!).

Константин Сомов. Конец 1910-х — начало 1920-х гг. Частный архив

17 января 1920 года

Не работал, валандался. Обедал в Доме искусств опять рядом с Анной Петровной [Остроумовой-Лебедевой], с другой стороны Нотгафт. Радаков прочел смешные стихи: 5 законов наших обедов. К концу обеда приехал Грабарь с другим каким-то маленьким человечком. После обеда пошли наверх на открывающуюся завтра выставку Замирайло. Много прекрасных вещей, он мог бы быть замечательным художником, если бы ему подчас не мешала его глупость, а отчасти рабская любовь к Доре. Помогал Грабарю выбирать вещи для Третьяковки. За обедом Шура [Бенуа] мне сообщил как слух непроверенный, что Бакст умер. Я или не поверил, или стал невозможно и скверно черств, но на меня это известие не произвело никакого впечатления, и я сейчас же об этом забыл.

20 сентября 1922 года

Не работал. Днем заходил на Невский за покупками съедобных вещей для завтрашнего путешествия. Потом заходил к Евгении Павловне [Ухтомской] на ¼ часа. У нее сидела Неточка. От Евгении Павловны к Нотгафту на собрание мирискусников: Замирайло, Браз (Вчера видел сон о нем: я у него, и он мне показывает, как он переделал мою купленную им эротическую акварель, что была у В.П.Рябушинского, — всю ее разрезал, переменил позу и вместо платья наклеил пряники, на которых сделал выкрашенный сахарный барельеф. Такие пряники, помню, были у булочника Меецера в нашем доме. Я в раже и остервенении), Митрохин, Нерадовский, Добужинский и Машков из Москвы — самодовольный детина в рубахе декольте. Был там недолго — никаких разговоров — и не стоило приезжать.

27 сентября 1922 года

Ездил утром за билетами в Михайловский театр. Днем немного работал: переделал на акварели 1916 года (собрание Mme Landau) небольшую подробность, чтобы акварель сделалась приличнее, оставаясь, по существу, эротической. Вечером с Анютой и Варенькой в театре на «Коварстве и любви». От 8-ми до 2½! Ужаснейший спектакль. Трагедия — юношеская чепуха, совершенно невыносимая теперь. Игра актеров грубая, пошлая: шамкающая старуха Мичурина в роли блестящей фаворитки герцога, глупый Юрьев, руина-Давыдов. Все было невыносимо скверно. Постановка в сукнах. Публика низменная. Перед нами в 1-м ряду сидели не люди, а звери, гориллы. Почувствовал полный дегу (dégoût (франц.), отвращение. — Примеч. ред.) к театру и клялся Анюте и Варюше, что больше не пойду.

Константин Сомов за чтением в своей петербургской квартире на Екатерингофском проспекте, 97. Частный архив

6 декабря 1922 года

К 7½ поехал к Анне Петровне [Остроумовой-Лебедевой] на ужин. Были мы втроем, кроме того — 10-летняя девочка Елизаветы Петровны и dame de compagnie (компаньонка (франц.). — Примеч. ред.) Анны Петровны. Сначала разговоры были незначительны. Только после ужина, при рассматривании летних работ Анны Петровны, в особенности ее рисунков, немощных, невнимательных, шарлатанских, завязался сначала у меня с ней спор, а потом продолжился моей наставительной лекцией — я ее убеждал в ее заблуждении и сказал, что она занимается медленным самоубийством. Отчасти она со мной соглашалась под конец разговора. Кажется, не рассердилась, хотя и обидные вещи я говорил ей, или принуждена была сделать bonne mine (хорошую мину (франц.). — Примеч. ред.). В половине 12-го зашел к Тосе, но ее дома не было, и я частью пешком, частью на tram’e вернулся домой. Прочел 3 письма Юлии и Овидия. Целый день болела голова.

Константин Сомов. «Арлекин и смерть». 1907. Государственная Третьяковская галерея

О коллекционерах

8 мая 1923 года

Работал с 11-ти до 8-ми часов вечера. В глубоком унынии. Картина мне отвратительна, и только упрямство, уже громадное затраченное время заставляет не бросать ее. Есть еще и надежда всучить ее скверному, отвратительному Махлину в награду за его обман. Скверное — скверному, ему она понравится — по величине размера.

О картинах революции

2 ноября 1918 года

Не работал. Утром сделал прогулку до «Астории» после завтрака, за которым была Женя из Царского. Женя говорила, что у них на улице лежала шрапнель. Мальчики ходили смотреть битву. Очевидец ей говорил, что около Пулкова лежат казаки убитые с отрубленными ушами и пальцами (в битве у Пулковских высот Красная армия разбила наступавшие на Петроград части генерала П.Н.Краснова. — Примеч. ред.).

Обедал с Мифом [Лукьяновым], принесшим разные подробности бытового характера. Что трупы некоторые в Обуховскую больницу были доставлены совершенно голыми — обкрадены. Что публику для опознания нельзя допускать без сторожей — крадут сапоги и простыни и прочее. Как убивали в крепости (Петропавловская крепость. — Примеч. ред.) юнкеров. Солдаты и матросы отказались. А убивала Красная гвардия, неумело и жестоко. Солдаты некоторые плакали. Одного юнкера, бежавшего, спрятали в плите, другого — в дровах, но этого нашли, в дровах же и застрелили. Живущий у нас ломовик говорил Саше, что за Нарвской заставой поле усеяно трупами.

Константин Сомов. «Спящая молодая женщина». 1909. Бумага на ткани, гуашь, акварель. Государственная Третьяковская галерея

О том, как жилось

24 ноября 1918 года

Утром приходил Платер. Я ему показывал последнюю свою картину.

К 3-м зашел за Генриеттой и Владимиром Осиповичем [Гиршманами], и мы пошли пешком по Александровскому проспекту к [Николаю Павловичу] Рябушинскому; была чудная сухая погода. У Рябушинского есть красивые вещи. Чудесный мрамор Козловский, амур вроде Bouchardon’овских. Дуэт Boilly, прелестно написанный (бледно-розовое платье с зеленым лифом). Николай Павлович стал поить нас прекрасным французским вином, красным и белым, и это вино меня погубило — я через некоторое время совершенно опьянел и впал в полусознательное состояние. Сначала лежал на полу под Генриеттой, лежавшей на диване, говорил с ней и целовал ей руку. Потом Николай Павлович послал за обедом, но я обедать не мог, а полулежал в кресле около камина. Гиршманы ушли раньше, потом и я, полежав несколько времени на постели Рябушинского. Шел домой зигзагами: сознание боролось все время с полным avachissement (безволие (франц.). — Примеч. ред.). Дошел до дому пешком благополучно. Дома Женя меня раздел, Анюта принесла горячую бутыль под ложечку, и я сразу заснул. Для них я был забавный спектакль.

19 января, пятница / 6 января 1923 года

Не работал. Приезжала Женя Сомова из Царского и, сидя в моей комнате, досаждала своими обычными разговорами. Немного играл «Русалку» Даргомыжского, потом, когда она уехала, писал длинное письмо Мифу. После обеда читал Philarète Chasles’я «Révolution d’Angleterre» («Английская революция» Филарета Шаля. — Примеч. ред.). После 10-ти с Анютой и Димой пошли к Бенуа. Там нас нарядили в халаты, платки, Диме вымазали лицо жженой пробкой, все были в костюмах, и мы пошли в квартиру Коки. Начались танцы: сам Шура в смешных шароварах, цилиндре и в фантастических орденах танцевал польку. Тата Серебрякова — сочиненную Бушеном польку. Бушен сам тоже очень искусно танцевал. Русскую — Гагарины, брат и сестра. Потом общая кадриль. Я не танцевал, а смотрел. Потом чай в квартире Шуры. Всем примеряли листы с нарисованными небольшими фигурами (амур, Ева, Людовик XIV на лошади, сатир, Наполеон и т. д.) с прорезями для живых лиц. Было очень неожиданно и забавно. После чая молодой Гагарин пел, аккомпанируя себе на гитаре. Потом у Коки опять немного танцевали. Разошлись около 2-х часов ночи. Было очень много красивых: Гагарин, Юра, Кока, его жена, симпатичная Гагарина и другие. А я себя чувствовал таким старым, уродливым, и мне было чрезвычайно грустно весь вечер.

 

 

Добавить комментарий