Арт–группа Recycle: «С художником про деньги разговаривать глупо»

источник Деловая газета Юг

Краснодарская арт–группа Reсycle в мае будет представлять Россию на 57–й Венецианской биеннале. Накануне их отъезда в Италию ДГ поговорила с Андреем Блохиным и Георгием Кузнецовым о проекте для национальной экспозиции, о ценах на их работы и узнала, планируют ли они работать по отдельности.

(В мастерской на ЗИПе, где проходила беседа, сначала был только Андрей).

Все работы для мирового форума созданы здесь, в краснодарской мастерской?
Да. Ну, что–то заказывали сделать на стороне (металл, пластмасса), но собиралось все здесь.

Почему не в мастерской, которая у вас есть во Франции?
Были жуткие сроки исполнения — буквально полтора–два месяца. А со скоростью французских подрядчиков делать быстро нереально. Там работники себя любят: выходные, обед, праздники.

Каким будет павильон России на 57–й Венецианской биеннале?
Есть общая концепция — Theatrum Orbis Terrarum (лат. «Зрелище круга земного» — назван в честь знаменитого атласа XVI века. — Ред.). Всего два этажа. Сверху — Гриша Брускин. Снизу — мы, и еще Саша Пирогова видео делает. У Брускина больше пространства, но у нас оно очень насыщенно. Все, что лежит в этой студии, плюс все, что лежит на соседнем складе.

Что ждет зрителя в вашем зале?

Экспозиция называется Blocked content («Заблокированный контент»). Это тотальная инсталляция — около восьми полигональных больших скульптур и черная комната 6 на 6 метров, стены которой сделаны из сетки с муаровым эффектом…

Новый материал, с которым вы работаете?
Это вот парни (двое работников, которые заняты в мастерской. — Ред.) клеили два месяца сетчатые планшеты из полипропиленовых листов. Сетка дает специальный эффект: зритель находится в темной комнате, но может смотреть сквозь стену: чем дальше отходит, тем больше видит. Фрагменты человеческих фигур внутри полигональных конструкций печатали на 3D–принтере: отстраивали позы, в компьютере все это разделялось–сшивалось, потом печатали на машинке, чистили, шпаклевали. Плюс ко всему у нас еще будет контент для мобильного приложения Recycle Group. Оно уже работает. Часть экспозиции можно увидеть только с его помощью. На скульптурах есть черные баркоды: когда наводишь на них смартфон, на экране появляются персонажи.

Ваше приложение тоже создано в эти два месяца?
Нет, оно было запущено в марте этого года в Нью–Йорке на Armory Show, это ярмарка такая. Зрителю приложение дает еще одно пространство, медийное, где он может взаимодействовать с искусством. По всей Венеции еще будут раскиданы локации, где с помощью нашего приложения можно будет смотреть виртуальные скульптуры. Доходите до определенной точки, поднимаете смартфон и в небе (на экране) видите объект. Можно будет сфотографировать.

О чем сообщает ваша экспозиция?
Много о чем: о свободе информации, о том, что мы живем в еще одном измерении — виртуальном, где жизнь человека практически вечна, ее может прервать только блокировка. Информация, попавшая в Сеть, не исчезает, а хранится на серверах. Еще мы проводим параллель с «Божественной комедией» Данте: в девятом кругу ада грешники застывают во льду, а эти полигональные объекты, в которых наши персонажи застряли, напоминают об этом.

Где «Заблокированный контент» можно будет увидеть после Венеции?
Я думаю, что в Москве. Но не знаю точно где. 19 июня будет наша выставка в Пушкинском музее. А следующий проект — уже в сентябре.

На что пойдете сами смотреть в Венеции?
Думаю, что пройду всю основную программу биеннале. Потом собираюсь на три дня в Афины — там сейчас идет выставка Documenta, это международный форум искусства, который проходит раз в пять лет. Мне интересно, что сделал куратор, кого взял.

Сегодня ходят на куратора, а не на автора?
Ходят на всех. Куратор — это аналитика, структура. И художнику так удобнее работать. Если куратор вменяемый. Бывают и невменяемые кураторы, правда.

Это как?
Кто–то пашет, сочиняет концепции, помогает в реализации выставки, а есть номинативные кураторы.

У Анны Нетребко однажды спросили, работает ли она с режиссерами, которые предлагают нестандартные постановки. Она ответила, что однажды пела, стоя ногой в раковине. Приходится вам по просьбе кураторов «вставать ногой в раковину»?
Ну, отчасти приходится. Но не то чтобы мы делали что–то противоестественное. Все равно делаешь то, что ты хочешь. А куратор просто усиливает акценты, раскапывает много референсов, о которых ты не знаешь. Например, именно куратор увидела полное совпадение нашего проекта с фрагментом из «Божественной комедии». Чему я был удивлен. Я пропустил этот момент, когда читал Данте. Когда куратор хороший, у тебя все хорошо. Ты понимаешь, как это будет организовано, где стоять, какая публика придет.

С кем вы сейчас работаете?
Куратор русского павильона в Венеции — Семен Михайловский, он же ректор «Репинки» в Питере. Катя Щербакова — сокуратор.

Вы с Егором 9 лет вместе, дольше, чем Леннон с Маккартни. После биеннале можно говорить, что в плане портфолио ваша группа достигла вершины. Не размышляете теперь о сольных проектах?
Не имеет смысла.

Какого, коммерческого?
У нас есть видение дальнейших проектов именно как Recycle.

В творческие противоречия вы не входите?
Все время спорим! Изначально мы работали по отдельности. Но потом поняли, что проще вместе. Плюс у нас здесь есть команда: три человека, которые помогают формовать, красить, клеить. Есть инженер-программист. Сегодня он улетел в Италию, а до этого сидел тут с нами полтора месяца. Во Франции тоже сотрудничаем с подрядчиками — когда надо работать с нанобетоном.

Какие вы еще используете материалы?
Пластик, резина, железо, сетка, дерево, стекло, акрил, чего мы только не используем.

Вы общаетесь со своими покупателями?
Да, у нас есть даже близкие друзья из их числа. Познакомились на выставке, а сейчас уже дружим семьями.

Люди, которые покупают ваши работы, как их хранят? Ведь многие произведения требуют сложного монтажа.
Упаковка — склад. Но в основном коллекционеры их вешают в каком–то обозримом месте.

Кто ваш покупатель?
В основном образованные, разбирающиеся в искусстве, в истории искусства люди. А профессии разные — от врачей до юристов и строителей… Ну да, у вас же «финансовое» издание, поэтому вы про покупателей спрашиваете. Интересно, как мы попали в сферу ваших интересов?

Вас это удивляет?
Вообще–то не удивляет. Все стоит денег. Все конвертируется. Даже нам для того, чтобы реализовать большой проект, нужно потратить деньги.

Вы сами решаете, сколько будет стоить ваше произведение?
Есть рынок, по которому все ориентируются: художник такого–то возраста, делающий это, стоит столько. Рынок — это галереи, вторичные покупки, аукционы. Нельзя поставить цену на свою работу 3 миллиона долларов просто потому, что тебе так хочется.

Готовы сообщить о последней вашей продаже? Где и за сколько ушла работа?
Не знаю, хочу ли я этого (смеется). Хотя нет тут особой секретности. На Armory Show в Нью–Йорке была работа, по среднерыночной цене она и продалась — что–то в районе 20 тыс. долларов. Какая точно цифра была, сказать не берусь.

После участия в Венецианской биеннале ожидаете, что стоимость ваших работ резко поднимется?
Нет. Зачем? У нас цена и так достаточно высокая. Мы же не можем сказать: все, теперь у нас работы в два раза дороже. Хотя некая динамика, конечно, существует: с каких цифр мы начинали, до каких дошли. Люди, которые покупали наши работы пять– шесть лет назад, заработали на этом денег.

У вас были продажи в Краснодаре помимо аукциона MOST (в 2015 г. на аукционе была продана работа группы Photo Booth по цене 1 млн 250 тыс. рублей. — Ред.)?
Нет.

Три года назад вы встречались с мэром Краснодара Владимиром Евлановым: это было знакомство с неозвученной целью заказать вашей группе произведение для города. Та беседа получила развитие?
Было дело. Мы тогда показали в мэрии свои работы. Но пока не было продолжения. Недавно в соцсетях появилось новое обсуждение воплощения той же идеи.
Что–нибудь мы бы сделали, конечно. Будут и эскизы, если до того дойдет. Но вообще, не хотелось бы монополизировать эту область — не только мы должны делать современные объекты для Краснодара.

(В мастерскую заходит Егор и присоединяется к диалогу).
Андрей: Егор, будем сейчас про деньги говорить.

Почему ваши работы покупают, как вы думаете?
Егор: Это вопрос не к художнику, а к коллекционеру. Одни покупают из–за вложений, другие — из–за тяги к искусству. У всех свои причины, так же как у художника свои причины заниматься искусством.

Когда задумываете новый проект, вы просчитываете коммерческий компонент, есть у вас какая–то конъюнктура?
Е.: Не стоит такой задачи. Никогда не стояло у нас.
А.: Как только начнешь думать о деньгах, превращаешься в бизнес–модель.

Заметим, это говорят художники, чьи работы — одни из самых дорогих на российском арт–рынке.
А.: Это так как раз потому, что мы не думаем, будет работа продаваться или нет.

Но коммерческий успех художника обычно коррелирует с его чувством эпохи, с модой на некие темы — не согласны?
А.: Мне вот то же самое говорили еще в 2009 г. Но я не понимаю, что такое мода в искусстве. Ну, есть тренд на перформанс сейчас… Но мы–то не делаем перформансы. Твоя задача — показать свое время, поэтому ты используешь современные технологии. Но мобильное приложение в искусстве — это тренд или просто часть жизни? Этот вопрос мне до конца самому не ясен.
Е.: Тренды вводят артвайзеры и галеристы для того, чтобы лучше продавать своих художников. Есть актуальные темы, есть неизменные темы. Сейчас в тренде само искусство: в наше время появилось больше свободы для творчества, больше языков для изъяснения. Но с художником про деньги разговаривать глупо. Гораздо проще обсудить, как их можно потратить — какие принтеры купить, какие станочки, какой пластик заказать. А цены галеристы определяют.

С какими галереями вы работаете?
Е.: В Москве «Триумф», в Лондоне — Gazelli Art House, в Париже — Suzanne Tarasieve, в Нью–Йорке — Richard Taittinger. И плюс эпизодические проекты с дружественными галереями.

Ваши работы высокотехнологичны, очень качественно исполнены. Как вы считаете, насколько в современном искусстве важно мастерство, ремесленная часть?
Е.: Для нас качество исполнения объектов всегда было одной из тех вещей, на которых мы базируемся. Но есть много больших художников, у которых нет даже специального образования.
А.: Йозеф Бойс, например. Он был военным летчиком.
Е.: Все зависит от того, какой язык ты выберешь для воплощения своих идей. Если претендуешь на академическую передачу, то, естественно, без образования и мастерства у тебя ничего не получится.

Егор, вопрос уже был задан Андрею: вы не мечтаете об отдельной мастерской, о личных проектах?
Е.: Не думал об этом. Ограничения накладывает скорее сама концепция проекта Recycle. Мы иногда не можем резко перескочить на новую идею, потому что ее сложно включить в нашу текущую тему и приходится плавно подводить к очередному проекту. Все наши проекты поэтапны. Можно проследить связь нового с предыдущим. Это как витки спирали. Некоторые идеи мы готовимся воплотить в течение нескольких лет. Допустим, черная комната на Биеннале, через стены которой зритель будет видеть скульптурный план (как сквозь соты), — этот проект был задуман еще года три назад. Или виртуальная интервенция — ее мы тоже задумали три года назад и долго шли к созданию приложения. Главная его задача — поиск нового пространства для изъяснения, пространства, которое не имеет законов для ограничения, свободно для творчества, свободно от цензуры.
А.: Единственный цензор — это App Store. Наше приложение там долго не пропускали. «Это не должно противоречить политике Apple». Смешно, что так происходит.

Как и когда вы узнали, что будете участвовать в Венецианском биеннале?
Е.: Я был в Бирме.
А.: А я был во Франции, в Ренне. Нам позвонили и сказали: вы участвуете, делайте проект, у вас же много идей.
Е.: Потом мы работали с эскизами, долго их обсуждали.

Окончательный результат видели только вы? Или кураторы тоже?
А.: У нас достаточно подробные эскизы, и результат был понятен всем. Вопрос стоял только в том, успеем ли мы в срок. Но случилось чудо. Сейчас осталась только транспортировка. Все это завтра будет загружено в 16–метровый грузовик.

Волнуетесь перед выставкой?
А.: Я за транспортировку только переживаю.
Е.: Я уже ни о чем не переживаю. Было столько адских монтажей… Или вы про реакцию? А чего волноваться. Любая реакция в контексте искусства — это хорошо. Искусство добивается реакции, оно — раздражитель. Вот тыкают амебу палочкой — и смотрят, как она отреагирует.

В какое место вы «тыкаете» своего зрителя?
Е.: В голову.

Факты
⇢ В 2008 г. выпускники Краснодарского государственного института культуры и искусств Андрей Блохин и Георгий Кузнецов основали арт–группу Recycle.
⇢ В 2010 г. Recycle Group получила за проект Reverse премию Кандинского в номинации «Молодой художник». После этого арт–группа выставлялась на различных площадках современного искусства во Франции, Италии, Великобритании, США и Бельгии.
⇢ В 2012 г. в МАММе прошла большая персональная выставка группы Paradise Network.
⇢ Художники участвовали в программе Венецианской биеннале в 2011 и 2013 гг. Работы группы находятся в ряде государственных и частных коллекций, в том числе в коллекции Glasstress в Венеции, Королевском музее Шотландии,
МАММе и др.
В 2017 г. у арт–группы два важных события: выставка работ в ГМИИ им. Пушкина в Москве и 57-я Венецианская биеннале современного искусства.

Беседовала Анна Червякова

Фото в творческой студии Recycle Group: ДГ/Татьяна Зубкова; фото работ арт-группы взяты с сайта recycleartgroup.com

Добавить комментарий